Редкая честь — сама фамилия его стала синонимом слова "первооткрыватель". Колумб! Владея при жизни многими титулами, он ценил больше всего один — Адмирал Моря-Океана. Конечно, значение открытия Америки трудно переоценить. Но не менее важно другое — он победил вековое притяжение берега, он проложил человечеству Дорогу в Неведомый Океан.

"Люди, — говорил философ древности, — бывают трех видов: те, кто живы, те, кто мертвы, и те, кто плавает в море".

Веками и тысячелетиями море было для человека враждебной стихией. Парус пришел на смену веслу, люди учились лавировать против ветра, учились ориентироваться по светилам. Но еще очень долгое время мореплавание оставалось исключительно прибрежным. Редкий смельчак отваживался потерять из виду спасительную землю.

"Человеку не следует искушать бога, стремясь в неведомые дали океана", — говорили в средние века.

Обычно эпоху Великих географических открытий начинают именами Колумба и Магеллана. Все верно. Но их плавания были подготовлены настойчивой и страстной деятельностью португальского принца Энрике. Он вошел в историю как Генрих Мореплаватель, хотя сам не участвовал ни в одном из многих десятков плаваний, которые организовал. На мысе Сан-Висенти — самом западном мысе Европы, открытом всем ветрам Атлантики, — Энрике воздвиг царственный дворец: школу космографии, астрономическую обсерваторию, морской арсенал. В 1416 году инфант отправил первую экспедицию. И с той поры до самой смерти Генриха Мореплавателя год за годом уходили вдоль побережья Африки португальские корабли, — уходили, чтобы отыскать морской путь в Индию.

Слишком силен еще был страх перед открытым океаном: зачастую ничем не приметный мыс становился непреодолимой преградой.

Старинный документ: "Говорят, Геркулес встретился у этого мыса со столь сильным течением, что не смог продвинуться дальше и воздвиг здесь столп с греческой надписью, гласившей: кто проникнет за этот мыс, вряд ли вернется. Царило большое смятение по поводу того, кто же первым не побоится рискнуть своей жизнью. Как можем мы, говорили люди, перешагнуть границы, начертанные нашими предками, и много ли пользы инфанту от гибели наших душ и наших тел?

Это ошибочное представление стоило инфанту больших затрат, ибо он в течение 12 лет беспрестанно посылал туда свои корабли, но ни разу не нашлось человека, который рискнул бы обогнуть тот мыс…

— Вам не грозят, — сказал инфант, — столь большие опасности, которые превозмогли бы надежду на возвращение. Уповая на это, я весьма удивлен тому мнению, которое вы высказали, основываясь на столь недостоверных слухах. Если бы они заслуживали хоть малейшего доверия, я бы не стал вас порицать. Поэтому отправляйтесь туда и не тревожьтесь. Плывите так далеко, как сможете, и Божьей милостью обретете славу и выгоду!"

Генрих Мореплаватель пытался заставить преодолеть страх перед океаном; он, как пишет историк, "был тем человеком, который действительно показал своему народу и всему человечеству путь в Индию и в Америку". Но показать — далеко не все. Колумб первым рискнул оторваться от берега, первым использовал полупризнанную, отчасти даже еретическую, идею шарообразности Земли, первым повел свои каравеллы в океан…

Не так уж много знаем мы о жизни великого мореплавателя. Только после долгих споров историки установили год его рождения — 1451. Дата по-прежнему неизвестна: между 25 августа и 31 октября.

Родился Колумб в Генуе. Отец, Доменико Коломбо, был ткачом и сыном ткача. Дочерью ткача была и его жена Сусанна.

Не удивляйтесь разному написанию фамилии. Когда Колумб жил в Португалии, его называли Колом. В Испании — Колон. Англичане пишут его фамилию на латинский манер — Колумбус, французы — Коломб, в России исторически привилось Колумб. Кажется, только в Италии придерживаются истинного написания и произношения — Кристофоро Коломбо.

Мы не знаем, почему генуэзский ткач Доменико назвал своего сына Христофором (Кристофоро). Наверное, случайно выбрал это имя. Но сам Христофор Колумб думал иначе. И, как это ни странно, отчасти благодаря своему имени он стал первооткрывателем Нового Света.

По библейскому преданию, жил когда-то на берегу реки в Малой Азии могучий язычник, который зарабатывал себе хлеб, перетаскивая вброд уставших путников на другую сторону. Однажды к реке подошел маленький ребенок. Язычник посадил его на плечи и… чуть не уронил.

— Ну, малыш, — сказал язычник, перейдя реку, — мы оба могли погибнуть. Кажется, если бы я взвалил на плечи целый мир, так и то было бы легче!

— Не удивляйся, — ответил ребенок. — Ты нес на своих плечах весь мир и того, кто его создал.

Христофор — так стали звать язычника — переводится как "несущий бога". С того дня Святой Христофор стал покровителем всех странствующих. Если же учесть, что слово "Коломбо" означает по-итальянски "голубь", то полное имя великого мореплавателя можно перевести как "голубь, несущий бога".

Имя действительно многое определило в жизни Колумба. Он был уверен, что самой судьбой ему предназначено перенести христианство через море. Не случайно самая первая карта Нового Света, датируемая 1500 годом, украшена изображением Святого Христофора, который несет на плечах младенца Иисуса.

Конечно, мало кто верил, а скорее, никто не верил в высокое предназначение безвестного сына генуэзского ткача. До двадцати пяти лет был он вовсе неграмотен и только в Португалии научился читать и писать. Впрочем, это не помешало ему к концу жизни собрать прекрасную библиотеку, стать одним из образованнейших людей своего времени и, безусловно, величайшим мореплавателем.

В Португалию Колумб попал случайно. До этого, насколько можно судить по сохранившимся документам, он совершил несколько плаваний по Средиземному морю, а в основном помогал в ткацкой мастерской своему отцу. В мае 1476 года Генуя должна была выставить вооруженный конвой для сопровождения ценного груза в Северную Европу. Так Колумб оказался матросом на фламандском судне. В августе флотилия была атакована французами в районе Гибралтарского пролива. Судно, на котором находился Колумб, затонуло, а сам он, раненый, ухватившись за какой-то обломок весла, сумел доплыть до берега, преодолев шесть миль.

Колумб поселился в Лиссабоне у своего старшего брата Бартоломе (Варфоломея), который работал в мастерской, где изготовлялись морские карты. Здесь часто собирались старые португальские капитаны — капитаны принца Энрике. Они рассказывали об огненных потоках, изливающихся в море с Колесницы Богов, о волосатых людях-гориллах, о Земле Брендана, об острове Антилия, о таинственных землях в Атлантическом океане, которые мы называем мифическими, но в которые тогда верили.

На кораблях португальского флота — в то время лучшего в мире — Колумб прошел от полярного круга почти до экватора. Начав матросом, он стал капитаном. Он зачитывался книгами по географии и космографии. На Азорских островах он видел загадочные "конские бобы", выброшенные волнами на берег. Теперь мы знаем, что это плоды американской мимозы. У берегов Ирландии его поразила странного вида лодка, принесенная течением неведомо откуда. Плосколицые мертвецы, которые лежали в лодке, показались Колумбу похожими на китайцев.

Может быть, именно тогда, у берегов Ирландии, созрел у Колумба план: используя шарообразность Земли, отправиться в плавание на запад, чтобы достичь Востока — Индий.

Надо сказать, что Индиями тогда называли Индию, Бирму, Китай, Японию, Молуккские острова, Индонезию и даже Эфиопию. Сам Колумб, говоря об Индиях, имел в виду в первую очередь таинственный остров Сипанго (то есть Японию), о котором впервые упомянул Марко Поло.

Идея шарообразности Земли в общем-то уже перестала быть еретической. Но оставался открытым вопрос о размерах земного шара. Деление окружности на 360 градусов было унаследовано еще от греков, однако никто не знал, как велик сам градус.

По мнению Птолемея, градус был равен 50 современным географическим милям (они же морские), по мнению Альфрагана — 66 милям. Книга Альфрагана (точнее, Аль-Фергани, узбекского ученого IX века) "Начала астрономии" была переведена на латинский язык и издана в Италии в 1493 году. Колумб, видимо, знал о ней только понаслышке и неверно истолковал взгляды узбекского ученого. Колумб считал, что в градусе всего 45 миль, таким образом размеры земного шара он преуменьшил на четверть. А протяженность Европы и Азии по параллели он, наоборот, преувеличил чуть ли не в 2 раза, считая на основании рассказов Марко Поло, что от Португалии до Сипанго 280 градусов (на самом деле — 150).

В Библии сказано: "И ты высушил шесть частей". Опираясь на эту цитату, Колумб "убедительно" доказывал, что шесть седьмых земного шара составляет суша, и океан, следовательно, не может быть слишком широким. Колумб предполагал, что от Канарских островов до Сипанго всего 2400 миль. Истинное же расстояние по прямой (теперь мы это знаем) составляет 10600 миль…

В 1479 году Христофор Колумб женился в Лиссабоне на донне Филипе Периштреллу-и-Мониш. Ее отец Бартоломеу Периштреллу был губернатором Порто-Санту, одного из островов группы Мадейры, и это губернаторство унаследовал затем ее брат. По материнской линии донна Филипе была внучкой Жиля Мониша — молочного брата принца Энрике, одного из наиболее прославленных капитанов инфанта. Таким образом безвестный генуэзец породнился с двумя знатнейшими родами Португалии. Женитьба и друзья открыли ему дорогу ко двору.

В 1484 году Колумб представил свой план португальскому королю Жуану II. Современник пишет: "Король, поскольку он смотрел на этого Кристофана Колона как на хвастуна и бахвала, помешанного на своем острове Сипанго, не поверил ему".

Жуан II был вовсе не заинтересован в плане генуэзца, поскольку к этому времени португальцы уже почти достигли оконечности Африки, а чуть позже, в 1488 году, Бартоломеу Диаш обогнул мыс Бурь (мыс Доброй Надежды) и фактически проложил путь на Восток, к Индиям.

— Почему бы вам не взять с собой в следующую экспедицию русского?

С таким вопросом обратился ко мне президент Академии наук СССР М. В. Келдыш, когда я приехал в Советский Союз по приглашению одного из академических институтов после моей археологической экспедиции на остров Пасхи в Тихом океане.

Я не забыл этого предложения, и через несколько лет академик Келдыш получил письмо, которое его, должно быть, немало удивило. Я готовил плавание через Атлантический океан из Африки в Америку на папирусной лодке, и мне хотелось взять с собой экспедиционным врачом русского. Условия: он должен владеть иностранным языком и обладать чувством юмора!

О медицинской квалификации я ничего не писал, так как и без того не сомневался, что Академия наук подберет первоклассного специалиста. Не говорил я и о том, что нужен человек крепкий, здоровый и смелый, — все эти качества тоже сами собой подразумевались. Вот почему я ограничился просьбой подобрать человека, обладающего чувством юмора и говорящего на иностранном языке. Не все отдают себе отчет в том, что добрая шутка и смех — лучшее лекарство для души, лучший предохранительный клапан для людей, которым предстоит неделями вариться в одном котле, работая в трудных, подчас даже опасных условиях.

Президент Келдыш передал мое письмо в Министерство здравоохранения, там выбрали молодого исследователя, медика Юрия Александровича Сенкевича, и он тотчас согласился.

А через несколько недель мы с Юрием впервые встретились на аэродроме в Каире, незадолго до того, как папирусную лодку «Ра» увезли с площадки у пирамид туда, где должно было начаться экспериментальное плавание через океан. Мы никогда раньше не видели друг друга. Нам предстояло вместе плыть на нескольких связках папируса, вместе жить на них день и ночь, неделями, быть может, месяцами. Трудно сказать, кто больше волновался перед первой встречей — Юрий или я. После Юрий рассказал мне, что он выпил стопочку в самолете, чтобы быть поостроумнее!

Мы с первой минуты стали друзьями. Академия наук и Министерство здравоохранения правильно поняли, какой экспедиционный врач нужен нам на нашей маленькой папирусной лодке. Выбор пал на одаренного молодого ученого, сильного и здорового, как русский медведь, смелого и верного, веселого и дружелюбного.

Двадцать пятого мая 1969 года семь человек из семи стран ступили на борт папирусной лодки в порту Сафи, в Марокко. Русский врач, американский Штурман, египетский аквалангист, мексиканский антрополог, плотник из Республики Чад в Центральной Африке, итальянский альпинист и я сам, норвежец, руководитель эксперимента. Когда мы спустя два месяца уже в американских водах покинули пропитанные водой связки папируса, то чувствовали себя не просто друзьями, а почти братьями. У нас позади были общие радости и невзгоды, общая работа на нашем кораблике, где жизнь и благо каждого зависели от товарищей.

Чтобы не рисковать понапрасну жизнью людей в научном эксперименте, я как руководитель прервал плавание незадолго перед тем, как мы достигли Вест-Индских островов. Мы убедились, что папирус — вполне пригодный материал для строительства лодок, при условии что лодку строят и управляют ею люди, знающие в этом толк. Следовательно, представители древних культур Средиземноморья вполне могли пересечь океан и доставить ростки цивилизации в далекие края. И мы доказали, что люди из разных стран могут сотрудничать для общего блага, даже в предельной тесноте и в самых тяжелых условиях, невзирая на цвет кожи и политические и религиозные убеждения. Достаточно уразуметь, что можно большего достичь, помогая друг другу, чем сталкивая друг друга за борт.

О прочности нашей дружбы лучше всего говорит то, что вся семерка собралась вновь в порту Сафи через десять месяцев, с тем чтобы спустить на воду папирусную лодку «Ра-2» и сделать новую попытку пересечь Атлантику на более совершенном суденышке, вооруженными практическим опытом первого плавания.

В последнюю минуту семейные обстоятельства вынудили нашего друга из Чада остаться, но его место занял другой африканец, бербер из Марокко. Кроме того, к нам присоединился японский кинооператор. И восемь человек с востока и запада, с севера и юга пересекли Атлантический океан и благополучно сошли на берег Америки. Юрий Александрович Сенкевич участвовал в обоих плаваниях, и в этой книге он рассказывает о наших приключениях так, как он их воспринимал.

Тур Хейердал

^{Колла Микери, 17 апреля 1971 года}

В обоих плаваниях «Ра» я вел подробные дневники; после возвращения мне пришлось часто выступать с лекциями, некоторые из них записывались на пленку, так что накопилась изрядная фонотека. Выдержки из медицинских отчетов и иных документов тоже, казалось, могли пригодиться. Собственно, книга уже была, в набросках, в разрозненных строчках и перебеленных страницах, — книга была — и все же ее не было, потому что как сгруппировать, распределить и связать весь этот материал, я не знал.

Тем временем моими дневниками заинтересовался пионерский журнал «Костер». Я стал бывать в его редакции — и познакомился там с милым и обаятельным Феликсом Нафтульевым. Мы очень быстро подружились, благо оба любили морские путешествия и детей. Вскоре я уговорил его заняться вместе этой книгой.

Работали мы долго и трудно, и что из этого вышло, судить не нам. Однако в любом случае я должен поблагодарить журналиста Ф. Нафтульева за большую помощь, которую он мне оказал.

Мне хочется также выразить чувство искренней благодарности и признательности всем тем, кто прямо или косвенно участвовал в подготовке этих двух экспедиций.

ЮРИЙ СЕНКЕВИЧ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

СОДЕРЖАНИЕ

Станция отправления - детство

Первые открытия мира

Шесть академических лет

На полпути между Ленинградом и Москвой

"Если звезды зажигают..."

Триста дней на ледяном куполе

"Ра" плывет через Атлантику

И снова "Ра"

Время перемен

"Тигрис" выходит в океан

Две вершины планеты

Пути и встречи

СТАНЦИЯ ОТПРАВЛЕНИЯ - ДЕТСТВО

В начале 80-х годов мне довелось быть в Польше, куда меня пригласил мой знакомый, известный журналист Рышард Бодовский. Он вел на польском телевидении передачу "Клуб шести континентов", во многом схожую с нашим "Клубом кинопутешествий". В Кракове и местные журналисты, и студенты Ягеллонского университета, где мы выступали, неизменно интересовались, имею ли я какое-нибудь отношение к знаменитому писателю Генрику Сенкевичу.

На встрече со студентами я сказал: "Меня постоянно спрашивают о возможных родствен-ных связях по линии отца и деда с вашим писателем и нашим однофамильцем. Но никто не интересуется моими корнями со стороны матери. Так вот, вас, наверное, удивит, что фамилия отца моей мамы Мачульский". В зале началось оживление, потом по нему прошел веселый шум... Дело в том, что тогда общественная ситуация в Польше была неспокойной, в стране активно действовало оппозиционное правительству движение "Солидарность" во главе с Лехом Валенсой, и среди других противников тогдашнего социалистического строя был известный публицист и правозащитник Лешек Мочульский.

Мой дед Куприян Алексеевич Мачульский был выходцем откуда-то из-под Вильно (теперешнего Вильнюса). Могу предполагать, что, судя по его происхождению, он, вероятно, звался не русским именем Куприян, а был литовским Кипрасом. У нас в семье до сих пор хранятся часы, в свое время подаренные деду, и в надписи на часах он назван не Куприяном, а Киприаном.

Дед и его семья по роду занятий были связаны со знаменитой Военно-медицинской академией, учрежденной в Петербурге еще в конце XVIII века. Сам дед многие годы работал в академии ассистентом у известного фармаколога Николая Павловича Кравкова, одного из отцов советской фармакологии и основателя целой научной школы. Квартира, где жил дед со своей семьей, находилась в главном здании Военно-медицинской академии. Моя мама, Анна Куприя-новна, тоже работала в академии - у замечательного хирурга Владимира Андреевича Оппеля, известного ученого, одного из создателей отечественной школы хирургической эндокринологии. Мама была у него любимой операционной сестрой.

Мои родители встретились тоже в академии - отец там учился и окончил ее в 1932 году. Сначала он получил назначение в Забайкалье и вместе с женой и первенцем, сыном Володей, уехал в Читу. Оттуда отца направили в Монголию, имевшую тогда союзный договор с СССР в связи с постоянной угрозой со стороны японских милитаристов, как говорили в те годы. Отец служил врачом в авиационной части. Там же, в Монголии, в городе Баинтумен, который теперь называется Чойбалсан, я и родился в 1937 году.

Через два года после моего рождения мы вчетвером вернулись в Ленинград, куда отца перевели работать. И тут, в Ленинграде, в нашей семье произошло несчастье: мой брат Володя, которому тогда было уже 7 лет, умер от заражения крови. Играя, он ударился ногой о какую-то железную дверь, поранился, и у него начался острый остеомиелит... Я был еще очень маленьким и не помню того, что произошло. Только со слов родных я знаю, что смерть старшего сына подействовала на отца страшно. Он даже порывался ехать к известному тогда детскому врачу, профессору Туру, который, по его мнению, загубил сына, и застрелить его.

Отец долго не мог оправиться от этого удара. Он постоянно носил траурную ленточку на своей гимнастерке, подшивал себе черные подворотнички вместо положенных по уставу белых. И даже имел из-за этого неприятности по службе. Он продал свой мотоцикл с коляской, который привез из Монголии, вещь по тем временам редкую и дорогую, чтобы поставить на могиле Володи памятник из мрамора. У меня в памяти сохранилось, как отец постоянно водил меня на кладбище. Оно было неподалеку от Военной академии связи, где отец к тому времени работал начальником медицинской службы и на территории которой мы получили квартиру. Он забирал меня из детского сада, сажал на раму велосипеда и ехал со мной на могилу старшего сына. (Те-перь на этом Богословском кладбище похоронены и мой отец, и моя бабушка Пелагея Ивановна Мачульская.)

Первое, что я точно запомнил от тех лет, это как меня крестили. Видимо, мама и бабушка, потрясенные смертью Володи, решили меня охранить от возможных напастей и повели крестить в трехлетнем возрасте. Помню, как меня держал в руках какой-то человек, у которого было колючее не то пальто, не то еще какое-то одеяние. Возможно, это был священник в своем парчовом облачении. Не могу утверждать. Запомнил отчетливо, как что-то кололо мою попку. И это было одно из самых первых моих ясных детских впечатлений - не зрительных, а на уровне ощущений. Ни церковь, ни купель я не запомнил, помню только, что мне было колко...

В 1941 году началась война и огромная всеобщая беда поглотила горе нашей семьи. Мне исполнилось уже четыре года, и я помню, хоть и смутно, первые месяцы ленинградской блока-ды. Я запомнил каких-то людей, крутивших ручку сирены, когда объявляли воздушную тревогу. И до сих пор мне становится неприятно, когда я слышу пронзительные звуки сирены. Помню бомбоубежище, в которое мы спускались с мамой во время налетов. И еще мне помнится, что все время было холодно и хотелось есть.

Отец был на фронте, а мы с мамой, оставив квартиру на проспекте Науки (бывшем проспекте Бенуа) и сдав кое-какие вещи, велосипед и чемоданы на хранение на склад Академии связи, перебрались к деду Куприяну Алексеевичу, в его квартиру в главном здании Военно-медицинской академии. Бабушка вместе с дочерью Евгенией и внуком Леней к этому времени эвакуировалась из Ленинграда, а дед категорически отказался уезжать, поскольку считал, что война скоро закончится. В их квартире было несколько комнат, но мы все разместились в просторной кухне. Здание не отапливалось, а на кухне была большая старинная плита. Не помню, как удавалось поддерживать относительное тепло в кухне в ту страшную блокадную зиму, помню только, что дед на ночь укладывался спать на этой огромной плите...

Отец, командир медсанбата, находился тогда недалеко от Ленинграда - на знаменитом ораниенбаумском "пятачке", в 40 километрах от города. "Пятачок" этот был небольшим участ-ком земли на южном берегу Финского залива, где удалось закрепиться нашим войскам. Вражес-кая артиллерия простреливала его вдоль и поперек, но солдаты держались там 28 месяцев - с сентября 1941 года до января 1944 года, до времени прорыва блокады. Условия, в которых приходилось держать оборону, были невыносимые, и о том, как тяжело приходилось нашим бойцам, я узнал много позже - из рассказов отца и его сослуживцев по медсанбату.

Тяжелораненых бойцов с ораниенбаумского "пятачка" необходимо было переправлять в ленинградские госпитали. Единственной возможностью сделать это был путь по льду через Финский залив и только длинной зимней ночью, чтобы гитлеровцы, находившиеся по берегам залива, не смогли заметить тех, кто в темноте пробирался в блокированный город. Они знали, что этот опасный путь был единственной ниточкой, связывавшей плацдарм с Ленинградом, и постоянно простреливали возможную трассу. Поэтому лед в заливе был искорежен многочис-ленными взрывами.

И вот в одну из таких поездок отцу пришлось сопровождать раненых. Он шел впереди грузовика в темноте, чтобы указывать водителю дорогу, держа в руках специальный карманный фонарик, свет от которого пробивался через маленькую щелочку. Только так можно было хоть как-то ориентироваться на расстоянии нескольких десятков метров, оставаясь при этом необна-руженными. Но немцы все равно обстреливали залив. Услышав свист летящего в их сторону снаряда, отец упал на лед. Раздался взрыв, отца волной отбросило в сторону. Когда он встал и пошел искать грузовик, то добрался по своим следам... до полыньи, образовавшейся в результате взрыва... Машина ушла под лед вместе с водителем и ранеными. Они не доехали до города совсем немного...

Поскольку это произошло уже недалеко от Ленинграда, то отец решил, что не успеет за оставшееся время вернуться обратно на плацдарм, и стал пробираться в город, чтобы заодно узнать что-нибудь и о своих родных. Когда отец, замерзший, опухший от голода, вдруг появился в квартире деда и увидел, в каком положении оказалась его семья, он пошел в гарнизонный госпиталь, чтобы попытаться переправить нас с мамой из Ленинграда на Большую землю, как тогда говорили.

Ему удалось договориться, и на машине, перевозившей раненых, нас в феврале 1942 года вывезли из города через Ладогу. Моя детская память сохранила отрывочно какой-то грузовик, где было много людей, помню, что постоянно слышался какой-то свист, - это был свист бомб и снарядов, которыми гитлеровцы засыпали Дорогу жизни, проложенную к Ленинграду по льду Ладожского озера... Потом я вижу себя в какой-то теплушке, где были нары и на них люди... Много людей...

Так мы с мамой добрались наконец до Вологодской области, где к тому времени уже жили бабушка, тетя Женя и мой двоюродный брат Леня. Их приютили родственники мужа маминой сестры. Как я помню, мы все вместе жили в какой-то избе и половину ее занимала русская печь. Эту жизнь я вспоминаю более осознанно - мне было уже пять лет. Особенно запомнился мне какой-то конфликт между взрослыми. Мама и тетя Женя о чем-то сильно повздорили. Это было летом, потому что и мама и тетя Женя были одеты, скажем так, по-пляжному. Когда я, совсем еще маленький мальчишка, увидел, что мама и тетя весьма эмоционально выясняют отношения, то подкрался к тете сзади и маленькими ножницами стал разрезать ей на спине застежку от лифчика. Видимо, таким способом я попытался прекратить слишком громкий разговор. Много позже, уже в Ленинграде, мама и тетя Женя подтвердили, что такой факт действительно был.